Однажды ко мне пришли ангелы и сказали:

– У всех есть сайты, а у тебя нет! Что за ерунда?

– Это не ерунда, — ответил я, — Нельзя же назвать ерундой то, чего нет?

– Вот то и ерунда, что нет, сказали ангелы, — Ты вот такой великий сидишь тут и никто про тебя не знает.

– Ну и подумаешь, — пожал плечами я, — на свете полно композиторов, которых, пожалуй, лучше бы и не знать.

– Но у нас то теперь так не получится! — возмутились ангелы, — Мы то тебя уже знаем! Ты что, хочешь, чтобы мы одни про тебя знали?! Нет уж, спасибо! Хватит с нас такого счастья. Теперь пусть и другие радуются, а мы пока отдохнём.

– А вот этого как раз не получится, дорогие мои ангелы, — сказал я, — потому как делать сайт придётся вам.

– Как нам? — возмутились ангелы, — Мы же ангелы! Мы бесплотные. Песнь воспеть. Разговор говорить — это пожалуйста. А сайт — не-ет. Сайт — это не интересно.

– Интересно-интересно, — сказал я, — или вы хотите одни знать про меня всю свою бессмертную вечность?

– О нет, только не это! — ужаснулись ангелы, и стали с воплями один за другим воплощаться в web-дизайнеров.

Естественно, что в такой панике ничего путного выйти не могло. А потому процесс трансформы успешно завершил только один из них. Вот ему то бедному и пришлось весело расхлёбывать всю эту жирную и разваристую кашу.

Впрочем, он с этим блестяще справился. На то ведь и ангел! Только не смотрите, что у него крылья такие большие и кожистые. На самом деле он хороший. Хотя бы уже потому, что сайт таки появился на свет и мне, право же, очень интересно, что с ним будет дальше.

Жил на свете человек, который отличался от других тем, что не появлялся нигде иначе, как в одних трусах. Да, в больших, широких, полосатых трусах до колена. Ходил он так прямо по улице в любую погоду — и в снег, и в дождь. И по всему было видно, что совершенно ему на это начихать. Шлёпает себе по лужам и только посвистывает.

Ему то может быть и начихать, а вот общественность его очень даже осуждала. "Ишь какой! — говорила общественность, — Ходит тут, как не поймёшь что, порядошных людей смущает. Вон ещё пуговицы на пузе нарисовал!" А у него и правда от живота до самой шеи пуговицы были нарисованы. Уж не знаю для чего.

Ну так вот. Как-то идёт он по улице в своих трусах и вдруг видит перед ним большой магазин с красочной вывеской:

Конечно, перед таким искушением устоять было сложно, а потому, не долго думая, зашёл он в магазин, купил себе лодочку повкусней, да понюхастей и пошёл себе восвояси. Идёт, посвистывает, а лодку за собой на верёвке тащит.

Только выходит из магазина, к нему другой человек подходит. Роста небольшого, в костюмчике, в шляпе, солидный такой, а глаза злющие-злющие! Подходит и говорит:

— А где это вы, позвольте узнать, подводную лодку стырили?

— Что вы, что вы! – говорит человек, – Вот, купил здесь.

Оборачивается, а на магазине написано:

Совсем не то написано.

— Ай-ай-ай! – говорит тот, который в шляпе, – придётся вам со мной в управление пройти, а лодку мы у вас конфискуем.

А надо сказать, что был это никто иной, как местный большой начальник. Притащил он человека в свой большой кабинет, сел за свой большой стол и говорит грозно:

— Что же это вы, гражданин, тут у меня общественность возмущаете? Ходите, как не поймёшь что! Пуговицы вон на пузе нарисовали! А рубашку то что нельзя одеть? Где, я вас спрашиваю, ваша рубашка?!

— Да есть у меня и рубашка и ботинки. Всё у меня есть. Вот только ключа от них нет. – отвечает человек.

— Ключа? Какого такого ключа?

— А вот такого. – Тут человек как-то странно посмотрел на начальника и у того вся одежда пропала. Только трусы остались. Большие, широкие трусы до колена, да ещё и в горошек, совсем такой несерьёзный.

— Это что такое?! Верните мне мой костюм! – завопил начальник, судорожно пытаясь прикрыть нарисованные на пузе пуговицы.

— Извините, без ключа никак. – сказал человек и исчез.

Пометался начальник по кабинету, поругался, поплакал, зубами поскрежетал. Да делать нечего. Так и пришлось ему ходить в трусах по всему городу и насвистывать, как будто ничего не произошло.

Сижу я как-то на кухне, завтрак поглощаю. И вдруг в окно влетает маленький бедуин на маленьком верблюде.

Я покрошил ему хлебушка на стол и пригласил покормиться. Но видно это ему показалось оскорбительным, так как он подлетел к потолку и кривой саблей срубил люстру, которая тут же с грохотом упала прямо в горячий борщ, обдав меня оранжевыми брызгами напополам с битым стеклом.

Теперь настала моя очередь сердиться. Я взял солонку и запустил в него что было силы. Видно соль ударила ему в голову, так как он страшно завертелся по кухне и с диким криком стал крошить всё вокруг.

Я схватил мухобойку и давай за ним гоняться. Закончилось тем, что он застрял в вентиляционном люке, а я споткнулся об электроплитку и застрял головой в мусорном ведре.

Так и сидели мы каждый у себя и глухо переругивались, пока наконец не состарились и не умерли.

Как-то вечером сижу я в лесу, картошку чищу. Вдруг сверху летающая теарелка спускается и говорит мне:

– Мы инопланетяне. Будешь нам помогать? У нас миссия.

– А у меня ножичек, — говорю, — и дальше картошку чищу.

– А где у вас тут главная техника? — спрашивают с тарелки.

– Ножичек — вот моя клавная техника.

– А покажи ножичек.

– Ну вот ещё, — а сам картошку чищу, не прекращая. Мало ли кто летает.

– Мы тебя с собой возьмём. Хочешь?

– Больно надо.

– Ну что тебе в нём? Ножичек, да и ножичек.

– Мой ножичек, — уточняю я.

– Что хочешь за него проси!

– Отстаньте от меня.

Тарелка полетала туда-сюда в раздумьи и вдруг обрушилась прямо мне на руки. Еле успел отдёрнуть. Хотели ножичек отобрать, да не на того напали!

Тарелка ещё немного покружилась, видно, с досады, и исчезла. А я быстренько поужинал, раскрыл ножичек, забрался туда со всеми своими пожитками и улетел на свою планету.

Два рыболовных крючка так крепко сцепились между собой, что уже не могли расцепиться. Пришлось ловить рыбу вместе. Обидно было только, что на них двоих ловилась только лишь одна рыбка, да и то глупая.

Увидев это, один рыбий философ подумал: "А ведь это тот случай, когда два зла, объдинившись, делают вреда в два раза меньше, чем по отдельности." И тут же его поймали сбросили в котёл.

Всё это увидел другой философ, который тотчас подумал: "А ведь это тот случай, когда мудрость бессильна преобразовать мир." И тут же его связали и бросили в воду.

А там плавало много всякой живности, которая вообще ничего не думала.

Жил на свете добрый человек. Такой добрый, что добрее его никого на свете не было. И вот однажды ночью прокрались к нему злые люди и отпилили все ножки у кровати. Отпилили и тут же убежали. А добрый человек упал и сразу умер. Злые люди вернулись и давай скакать вокруг да плясать разные танцы неприличные.

И тут появились добрые люди и начали злых по-доброму так бить. Те взмолились: "Не надо нас бить! Мы добрыми станем!" А те уж совсем обозлились. "Нет, — говорят, — пока силы есть, будем бить." Тогда злые, которые сперепугу вдруг раздобрились, поднатужились и всех победили.

Так добро восторжествовало.

Дед Пахом любил землю. Ох и любил же землю дед Пахом. Утром выйдет, припадёт облобызает её. И так постоянно.

Любил он землю любовию нездешней. Так любил, что и ступить на неё ногами не мог. Натянул по двору канаты и руками по ним передвигался, яко вагончик подвесной.

Велика была любовь деда к земле. Не мог он поранить её ни лопатой, ни мотыгой. Висел на своих канатах, да любовался землицей.

Не любил дед Пахом траву-мураву. Она закрывала от него лик земли-матушки. Но вырвать с корнем он её боялся, и потому, каждый день по утречку выстригал ножничками новую поросль ажно под самый корень.

Как-то к деду, пока он спал, пришли землемеры и почали землю мерить. Отмерили, отрезали и унесли всю.

Проснулся дед Пахом, а земли то и нет. Загоревал он, закручинился, да делать нечего. Одел он свой армячишко, натянул картуз, собрал котомку да и пошёл себе по миру землю искать.

Вот она любовь до чего доводит, окаянная!

Четыре весёлых друга носили одинаковую одежду, ходили в одни и те же клубы, в одно время обедали и шутили хором. Когда один заболевал, заболевали и остальные. А когда одному неожиданно пришла идея умереть от гриппа, другие тоже стали строить кое-какие планы на этот счёт. Весёлые были друзья.

Но нет на свете бесконечного счастья.

Однажды первый щёлкал семечки и случайно выплюнул кожуру в ухо второму. Второй улыбнулся, засунул палец в ухо, чтобы её оттуда выковырять, да так крепко, что не смог вытащить. Третий упёрся второму коленками в поясницу и попытался помочь. Но не расчитал и оторвал руку вместе с ухом. Вдобавок по инерции отлетел и шлёпнулся на четвёртого, который в это время как раз заканчивал макет галактики из двухсот пятидесяти тысяч коробков спичек. Макет хрустнул и рассыпался на семнадцать миллионов пятьсот тысяч кусочков. Четвёртый рассердился и хотел уже было простить третьего, как вдруг споткнулся о тысяча триста пятидесятый кусочек галактики и судорожно ухватился за нос первого, отчего тот вытянулся до невероятных размеров. Тут же второй, который ходил и искал своё ухо, наступил на этот нос и стал вежливо спрашивать окружающих, не знают ли они случайно, кто это так истошно вопит? Это продолжалось недолго, потому, что третий, который был всё ещё был не в себе, поскольку продолжал по инерции летать от стенки к стенке, врезался в него и повалил на землю. Так они оба валялись на носе первого, а тот всё это время голосил совершенно невыносимо. Четвёртый попытался утешить первого и даже решил немного развлечь его чтением из "Иллиады", но первый его не понял, а почему-то больно стукнул правой рукой по левому глазу. Четвёртый упал, встал, снова упал. Потом на него повалились второй и третий, которые теперь уже оба были не в себе. А первый бегал вокруг и, схватив свой длинный нос, хлестал им всех, как плёткой.

Так они и поссорились.

Жил-был человек, у которого усы вращались, как стрелки на часах. Когда ус, что подлиннее забирался к нему в нос, он громко чихал. А в полдень и в полночь, когда в нос забирались оба уса, он чихал без перерыва долго и оглушительно. Весь город сверял по нему часы. В праздники по его чиху палили пушки. Он был обязательным участником всех официальных церемоний.

А потом ему всё надоело и он сбрил усы. Но не тут то было! Его мозги стали пересыпаться по пищеводу прямо в желудок, как в песочных часах, и через минуту пересыпались полностью. Затем его поставили с ног на голову, и мозги ровно через минуту снова переместились на место.

Так его и переворачивали туда-сюда, пока новые усы не отрасли.

В моём пианино завелась маленькая перепёлочка. Когда я затевал играть, она бегала взад-вперёд, увёртываясь от молоточков. Если какой-нибудь молоточек всё же ударял ей по головке, она садилась и пела жалобную песенку. Я тут же бросал игру и начинал плакать. Она пела — я плакал. Я плакал — она пела. И с каждым разом её песенка становилась всё жалобней, а мои слёзы всё горючее.

В конце концов, мне стало так её жалко, что я решил залезть в пианино. Стукнулся головой об крышку, поцарапался о струны, наконец, продрался внутрь и увидел мою бедную, несчастную птичку.

Она долго и тоскливо смотрела в мои печальные, влажные глаза. Она вздрагивала своим маленьким, беззащитным тельцем, трепетала крохотными, едва оперёнными крылышками, а потом вдруг взяла да и клюнула меня прямо в нос.

Я кое-как выбрался наружу, осторожно вытащил распухший нос и с тех пор играл только быструю и громкую музыку.

Однажды я заглянул в холодильник и увидел там большую свинью. Она деловито чавкала и, аккуратно ворочая рыльцем, пыталась забраться в морозилку.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я в изумлении.

Свинья посмотрела на меня, как на дурака, не понимающего элементарных вещей и, забравшись-таки в морозилку, принялась за колбасу. Не вытерпев такого безобразия, я схватился за колбасу руками и вдруг увидел, что у меня не руки, а две свиные лапки. Ужаснувшись, я закричал, но вместо крика раздался свинячий визг.

— Вот это другое дело, — дружелюбно сказала свинья и мы вместе взялись за дело. Не прошло и пяти минут, как мы съели всё съедобное в квартире. После этого мы вздохнули с облегчением, плюхнулись под батарею, и я впервые в жизни, наконец почувствовал себя человеком.

Котишка ни минуты не мог сидеть спокойно и, поэтому, постоянно попадал во всякие истории. То вазу разобьёт, то штору порвёт, то бегонию с окна свалит. А однажды цветной телевизор раскокал. Уж, думал, не сносить ему головы.

И правда...

Жил на свете человек, которого все любили. Ну вот совершенно все, без исключения. Идёт он по улице, а люди ему улыбаются, руки жмут, по голове гладят, курточку поправляют, на шею бросаются, а то и вовсе на плечи норовят залезть.

В общем, не было ему никакого прохода. Решил он тогда дома сидеть. Сидит дома, а телефон так и надрывается. Под окном манифестация с духовым оркестром скандирует: "Мы те-бя лю-бим!!!" В дверь кто-то ломится и в стенку тоже.

Включил радио, а там дикторы возле микрофона сгрудились и кричат ему ласковые слова. Думает человек: "А вдруг по телевизору что-то хорошее?" Включил, а там футбол идёт. Он уж было обрадовался, но футболисты видно почувствовали, что он на них смотрит. Забросили свой футбол и побежали к камере. Стоят, друг друга отталкивают, улыбаются, руками размахивают. А один в порыве чувства, со всего разбега в камеру головой ТРЕСЬ!

Решил тогда человек в горы уйти. Ушёл, залез на самую высокую гору, в снег зарылся и лежит довольный. Тут, вроде, чувствует, кто-то его за плечо трясёт. Поднимается, а это альпинисты. Смотрят, сурово улыбаются и протягивают ему свои мужественные руки.

Человек схватился за голову, побежал и бросился вниз. Летит минуту, другую, третью. Вокруг ни души. И земля такая красивая, и лететь приятно. Чем не счастье? Человек раскинул руки и почувствовал, как притягивает его к себе этот прекрасный мир. Человек закричал и заплакал от радости.

— Какая-то гадость получается, – сказал повар, попробовав суп.

— Нет, что вы! – возразили тараканы, – Как раз то, что надо! Верьте нам, уж мы то разбираемся в еде!

— Ну и полезайте в кастрюлю! – крикнул повар и приоткрыл крышку.

Не успел он и глазом моргнуть, как все тараканы попрыгали в кипяток.

Через полчаса повар вторично попробовал суп, но своего мнения о нём не изменил.

Жили-были дед да баба. И была у них курочка Ряба. Снесла как-то раз курочка Ряба яичко. Не простое, а зелёное. Дед смотрит — глаза таращит. Бабка смотрит — нос воротит. Мышка бежала, об яичко ТРЕСЬ!!!

Сколько хвостиком ни махала, всё равно свалилась со стола и разбилась. Плачет дед, плачет баба: "Ой, мышка-мышка! На кого же ты нас покинула?! Как же мы теперь будем тащить репку?!"

А курочка Ряба поднимается на задние лапы и авторитетно так заявляет: "Хорош реветь-то! Испеките-ка лучше Колобок!"

И то дело! Бабка мышку от сусеков отскребла, от амбаров отмела, опять же зелёное яичко добавила и вышел у неё Колобок на славу! Маленький такой, но вонючий. Вылетает такой из печки и на бабку! А та не растерялась и головой его в окно. Дед "ГОООЛ!" кричит. А бабка ему: "Чего орёшь, старый дурак? Есть то нечего!"

А Колобок катится по дорожке. Навстречу Красная Шапочка: "Иду я к бабушке. А в корзиночке у меня пирожки с галушками". "Нее, – говорит Колобок, – у меня к Лисе дело есть".

А Лиса уже тут как тут: "Спой, – говорит, – мне песенку про гвозди!" А тот ей: "Партизаны не сдаются! Всех не перекусаете!"

Лиса тут поняла, что её план раскрыт и съела Колобка. Но в нём не было ни одного витамина и микроэлемента, так что она тут же заболела цынгой и уехала на воды лечиться.

А Красная Шапочка тем временем переоделась внучкой и скормила бабушке все пирожки с галушками. А на деда она не была запрограммирована, так что дед сидел голодом, пока не поймал курочку Рябу в тот самый момент, когда она уже собиралась опять снести какую-то несусветную гадость.

Так в очередной раз человечество было спасено.

По небу из края в край летают сказочники. Добрые-предобрые. Куда ни прилетят — сказки рассказывают. Сядет сказочник, рот откроет, а оттуда выскакивают короли и гномы, ракеты и генералы, слоны и клоуны, моторы и тренеры. А если сказочник заговорит, то появляются целые королевства, планеты, а то и галактики. Всё это падает возле сказочника и получается целая куча всякой всячины, да такая огромная, что никто вовек не сможет в ней разобраться.

А сказочник закроет рот, посмотрит печально, взмахнёт крыльями и улетит. Улетит в другую страну, к другим людям — добрый-предобрый сказочник...

Артист сидел в артистической и курил сигару. На лице у него было написано вступление к "Фаусту", монолог Гамлета и пара отрывков из "Евгения Онегина". Руки были испещрены стихами современных поэтов, а ноги — текстами новомодных шлягеров. На груди красовалась рукопись чего-то непонятного и очень древнего, а спину занимало что-то возвышенно-итальянское. Затылок был покрыт буддийскими заклинаниями, а живот — нганасанскими пословицами и поговорками.

А если вы ждёте, чтобы я сказал, где у него ещё что было написано, то знайте: Больше нигде не было написано ничего.

Собрались как-то все короли на переговоры. Всякие короли — большие и маленькие. Собрались, и начали по тронам рассаживаться, как это у них принято.

А самый маленький король (большой проказник) положил свою маленькую корону с острыми зубками на трон самого большого короля. Тот сел и сразу подпрыгнул. А все подумали, что это такой новый обычай и тоже начали прыгать. А большой король подумал, что негоже рассказывать о том, что на самом деле случилось, а то ведь, пожалуй, и засмеют! Стал ещё пуще прыгать и щёки надувать очень важно.

А маленький король всё знал, но тоже прыгал на свём маленьком трончике. Просто так, от радости.

Давным-давно жил на свете курфюрст. Курфюрст себе и курфюрст. Жил, никого не трогал целых десять лет, а затем решил войной пойти на другого курфюрста. Их тогда много было, вот они и ходили войной друг на друга.

Приходит курфюрст к соседу, а тот сидит и апельсины ест.

— Привет, – говорит курфюрст, – я на тебя войной пришёл.

— Ну садись, коли пришёл, – отвечает другой курфюрст.

Посидели, поели апельсинов.

— Я войной пришёл, – напомнил курфюрст.

— Ты так думаешь? А по-моему ты ешь апельсины, – отвечает другой курфюрст.

— Позволь, но и ты ешь апельсины.

— Выходит, мы оба едим апельсины, – подытожил курфюрст.

— А кто курфюрст?

— Тот, кто пришёл войной.

— А апельсины?

— У курфюрста.

— У какого?

— Который войной пришёл.

— С апельсинами?

— Сам ты с апельсинами! Курфюрст, говорю тебе!

— Кто курфюрст?

— Ты курфюрст!

— А ты кто?

— А я ем апельсины.

— А я?

— И ты тоже.

— Подумать только!

— А войной? кто?

— Ты.

— А апельсины?

— Курфюрст.

— Я, что ли?

— Нет, я.

— А ты что, курфюрст?

— Ага. А ты?

— И я тоже. Но тогда кто не курфюрст?

— Апельсины!

— А войной?

— Ты.

— Я?!

— Ну не я же!

— Стой давай сначала. Я курфюрст. Так?

— Да.

— А ты ешь апельсины. Правильно?

— Нет.

— Что нет?

— Нет никаких апельсинов.

— Как нет! А это что?

— Курфюрст.

— Сам ты курфюрст!

— Ага.

— Что ага?!!

— От курфюрста слышу.

— Может уже пора войной? Страсть как хочется!

— Нет. Давай вначале разберёмся. Ты, значит курфюрст. Или нет?

— Курфюрст.

— И я курфюрст.

— Нет. Ты ешь апельсины.

— Не понимаю. А курфюрст?..

...В бесконечных спорах и непрерывно жуя апельсины, они наконец оба умерли от обжорства.

Жили в большом океане рыбы. И если бы они смогли бы, то населили бы его весь, так густо, что и не залезть. И ведь это даже страшно себе представить! Приходишь, а там полная заводь: плавают, кишат, плавниками машут, только что по воде не пляшут.

Так о чём это я говорил? А! Там ещё жила стая горилл! Все большие, могучие и страшно вонючие. Их уж и воспитывать пытались, да только ни разу получалось. Ловили, мыли через силу, а они сразу в грязь и снова, как были. К ним уже и санэпидемстанция приезжает, а они знай себе всех посылают. Уйдут, бывало, в джунглях укроются и там месяцами не моются. И такие же становятся противные, что право же лучше не буду я о них рассказывать, даже рифма никакая не подбирается и ну их вообще к зайцам!!!

Да, кстати! В одном лесу директором был один заяц, ну такой, скажем прямо мерзавец! По документам-то типа белый, пушистый, но характером до чего же г..нистый! Невозможно с ним было не то что общаться, но даже просто встречаться. С кем ни заговорит, обязательно нахамит! Куда ни придёт, непременно кого-то доведёт. Куда ни прискачет, там уже кто-то плачет. Извёл всех в округе, наглая зверюга! И ходит такой го-ордый, жирная морда! Уж звери решили втихомолку скинуться ему на волка. Да вот только он откуда-то узнал, и всем зарплаты пообрезал. И сидят теперь такие бедные зверята: ни им волка, ни зарплаты. И ваще, что за жизнь у нашей фауны! Куда "Гринпис" смотрит, блин, нафиг?.. (и там ещё много другого нехорошего текста, которому здесь не место.)

И это называется весёлая сказка? Да это не сказка, а сплошная отмазка. От таких сказок дети рэперами становятся, а взрослые с ними борются, без всякого, впрочем, успеха... А в настоящей сказке нужно, чтоб много смеха, и ещё там шуточек всяких, крутые ребята, погони драки, то есть это если для мальчиков. А если для девочек, то чтобы побольше кружавчиков, цветочков разных, жарков, одуванчиков. Ещё, чтобы там прынц какой-нибудь на коне, весь такой из себя подходит к ней и на колени в живописную позу, мол: "Я люблю вас, донна Роза!" А она ему: "Ах нет! Я не могу быть вашей, есть у меня прынц покраше!" Ну тот, естественно, слёзы проливает, что делать не знает. А тем временем доспехи ржавчиной покрываются, забрало больше не открывается. Так дурак в латах и застрял... Спрашивается, зачем прискакал? Жил бы себе спокойно без всякой донны, так нет видите ли разыгрались гормоны!

Да и вообще сказка эта про рыбу-подкову. Начну-ка я её снова.

Жила-была в море рыба-подкова.
И жизнь ей давалась на редкость сурово.
Скиталась она от напасти к напасти.
Не видела рыба ни капельки счастья.

Жила она молча в солёной водице
И не к кому бедненькой ей обратиться.
Ведь нет у неё ни друзей ни подружек.
Никто с кривобокою рыбой не дружит.

А дальше мне лень сочинять стихом. Если коротко, то дело в том, что у ней обнаружилось такое устройство, ну, то есть она имела такое свойство, что куда её ни забросит, всем она счастье приносит. Порой и хочет насолить обидно, а никакого результата не видно. Вредит, пакостит ещё и ещё, а всем всё равно хорошо. Ну так вот и стала она альтруисткой. И её наградили орденом почёта. Тут и сказки конец.

Омулев был очень сложным человеком. Он ощущал свою сложность каждым нервом, каждой фиброй своей навороченной души и понимал, что жить ему ой как непросто. Омулев был одинок и любил страдать по этому поводу. Он вообще любил страдать. И все, кто с ним связывался, тоже очень страдали от него. Омулев понимал, что он роковой человек и немножко гордился этим.

Шёл дождь.

Омулев сидел на кровати, слушал дождевые капли, которые ударялись со всего маху о жестяной карниз, и в глубокой задумчивости рассматривал сквозь дырявые носки свои простые мозолистые ноги.

"Не клеится что-то жизнь" — подумал Омулев и пошевелил большим пальцем. Дождь усилился, ветер шелестел последними листьями и безжалостно срывал их с ветвей, швыряя в бездну.

Омулев закурил и прошёлся по комнате. "Эх-ма..." — пробормотал он, — "Сложный я человек, теть-меть!"

Невдалеке ударила молния, от чего весь дом содрогнулся, и с потолка посыпалась штукатурка.

"Вот то-то и оно-то", — подумал Омулев, снова садясь на кровать и закуривая вторую папиросу. Взгляд его скользнул по большим пальцем ног, оставив ощущение мимолётного удовлетворения, однако мысль о том, что жизнь таки никак не клеится, снова повергла его в уныние. "До чего же хочется курить!" — сказал он, обращаясь к лампочке, и зажёг третью сигарету.

Дождь снова усилился. Водосточная труба, едва справляясь с бурным потоком, жалобно трепыхалась под напором осеннего урагана.

"Эх! А не выпить ли мне?" — подумал Омулев. "И то!" — ответил он сам себе и с неожиданной резвостью сбегал на кухню, вернулся с бутылкой русской и гранёным стаканом заводской работы.

За окном дождь перешёл в снег, а ветер, огибая обледеневшие трубы, извлёк из них протяжный, тоскливый, воющий звук.

Из необъятной глубины Омулевской памяти всплыла поэтическая строка, слышанная ещё в далёком детстве: "Буря… кроет…" Вот только кого кроет? Чем кроет?.. Этого Омулев припомнить не мог, как ни старался. В пробелы клочковатой строки всё время вклинивались какие-то "матушки-сударушки", "травушки-муравушки", "люшеньки-люли"… Что ни говорить, а Омулев был глубоко проникнут народной культурой.

Выпив стакан, Омулев с наслаждением понюхал собственный рукав, и, крякнув от удовольствия, тут же наполнил второй. Затем он обратил взор всё к той же лампочке и с чувством произнёс: "Жизнь — сложная, брат, штука. И ведь не клеится, сволочь!" Он весь погрузился в глубокие думы. Мысль его неслась, подобно резвой тройке, погоняемой удалым извозчиком.

"Эх вы кони мои кони!.."

Омулев выпил второй стакан.

За окном разыгралась безумная стихия. По занесённым снегом дорогам, дребезжа и ухая, катились разбитые автобусы.

"Выпьем с горя!" — подытожил свои размышления Омулев, и, выпив третий стакан, понюхал рукав. На этот раз рукав показался ему слишком пресным и он, кряхтя и пыхтя, подтянул к носу свою простую мозолистую ногу. Только после этого Омулев довольно крякнул, затем, подумав немного, хрюкнул, затем снова попытался подумать, но неудачно. Мысли мешались, путались. "Эх-ма!" — это всё, что приходило в голову, — "Тоска-а-а! Вот она тоска! Тоска настоящей, большой души." Омулев закурил и налил ещё один стакан...

В это время земля задрожала. Ветер вырвал росшую под окном берёзу с корнем. "Вона чего!" — возмутился Омулев, — "А ну я… Эх-ма! Тоска! И-эх!.." Со всего размаху возвышенное омулевское чело просадило обе стеклины и лишь чудом не вывалилось наружу.

Разъярённые стихии тут же ворвались в его одинокую келью, разбрасывая и без того разбросанные вещи. И тут откуда-то зазвучала песня: "Некому берёзу заломати!.."

"Да это же я пою!" — подумал Омулев, — "Так-то вот..." И снова: "Некому кудрявую да ой и эх заломати!.."

Закоченевшими руками он нащупал под снегом заветный стакан, ничего в нём не нашёл и озадаченно глядя в его гранёное жерло, крякнул. На этот раз окончательно.

Проснулся я как-то ночью от щекотки. Смотрю, а у меня на носу насекомое сидит. Сидит, в глаз флуоресцентным брюшком светит и лапками перебирает. Я испугался, подпрыгнул и давай его щёлкать, чтобы с носа стряхнуть. А оно уцепилось со всей силы всеми своими лапами и вдруг говорит человеческим голосом:

— Не надо по мне щёлкать! Я ведь живой!

Я ему:

— Кыш! Кыш, насекомое! Слезай с моего носа!

А оно:

— Ни за что! Буду сидеть и светить тебе в глаз, чтобы ты не испугался темноты, если вдруг проснёшься ночью.

А ночь была тёмная. Небо затянуло тучами, и через них не было видно ни солнца, ни луны.

— К тому же все спят, – продолжало насекомое, – А ты пока можешь со мной поиграться. Только тихонько! И перестань кричать своё дурацкое "Кыш"!

Поняв, что сегодня выспаться уже не получится, я устало спросил:

— И во что же мы будем играть?

— В "чур не голю", конечно! Чур, не голю!!!

С этими словами насекомое стало носиться по мне с такой скоростью, что мои ощущения за ним не поспевали. Только зачешется живот, а оно уже на спине. Едва зазудит рука, а оно уже на ноге. Только чесаться успевай!

Когда на теле уже не осталось нерасчёсанного места, насекомое вдруг остановилось (опять на носу) и сказало:

— С тобой не интересно играть. Ты тормоз. Давай в другую игру. Я буду тебе мигать в глаз азбукой Морзе разные слова, а ты говори мне их по-японски, задом наперёд.

— Не хочу! Глупая игра! И японского я не знаю, и азбуки Морзе тоже!

— Ты не только тормоз! Ты ещё и невежда! Но ты сильно не расстраивайся. Теперь у тебя есть я!

Навсегда.